.RU

К. И. Чуковский Л. К. Чуковской Начало апреля 1967. Переделкино - страница 2


общелитературного.

Наконец, яростный, громовой монолог А.А. против “слепых верующих” ([с.] 189), мнимо (по ее убеждению) верующих вонзился мне клинком в сердце, потряс исступленным, “библейским”, пылающим обличением. (Этот пламень горит и в ряде стихов, соседствующих с Вашими воспоминаниями. Немного найдется равных им по поэтической страстности в русской и — возможно — в мировой поэзии.)

И монолог, и стихи эти вновь убедили меня, как великим поэтом — трибуном и пророком-обличителем стала А.А., когда-то “я — тишайшая, я — простая”. Мощью вечевого колокола загремели ее стихи.

“Трибунность”, проявившаяся в характере А.А., запечатлена Вами необычайно рельефно, картинно, непререкаемо. Это тоже одно из исторически-ценных образных Ваших открытий. Стойкость, мужество, сила достоинства окрыляющего ее духа, выковавшиеся вопреки** жестоким ударам, которые пришлось ей вынести, дали ей право гордо сказать: “Я еще пожелезней тех...”. Изречение, которому суждено войти в историю, подобно “И все-таки она вертится”. Слова, укрепляющие веру в человечество.

Чем больше я вчитывался в воспоминания, тем чаще выходила на первый план и личность самого автора — прекрасного, чуткого критика и художника.

Упоминал об этом и выше. Хочется добавить еще несколько мест, наиболее пленивших меня своей прозорливостью, “первооткрывательством”.

[с.] 54. “...Кроме интенсивности, разнообразия, самобытности открывающейся передо мной духовной жизни, с первой же нашей встречи меня поразило, в какой степени речения Ахматовой лаконичны, отточены, художественно совершенны. Как они близки ее стихам”.

Еще раз возвращаюсь к не перестающей меня изумлять с. 45. “...классической величавой приподнятостью, в которую внезапно врываются ритмико-смысловые катастрофы” — как дивно угадано. Как поэтично это озарение. Как дальнодейственно.

[с.] 91. О стихотворении: “Хорошо здесь: и шелест и хруст” (я влюблен в него так же преданно, как и Вы), “...долгая остановка посередине, точно набираешь дыхание перед вершиной, накануне счастья, и оно наступает”.

[с.] 146. “Она произнесла короткое стихотворение, горестное, открытое, будто дала мне потрогать рукою свою беззащитность и боль” — за такие слова хочется сказать: “Земной Вам поклон, Лидия Корнеевна!”.

Продолжаю: (цитируется Вами “Надпись на “Поэме””, привожу последние строчки):

“...Я не ликую над тобой, я плачу,

И ты прекрасно знаешь, почему.

И ночь идет, и сил осталось мало.

Спаси ж меня, как я тебя спасала,

И не пускай в клокочущую тьму.

Я думаю, это впервые за все существование поэзии поэт обращается с мольбой о помощи не к другу, не к людям вообще, не к природе, не к Богу, а к собственному своему творению. Поэт просит помощи у созданной им Поэмы”.

И дальше:

“Хотелось бы мне когда-нибудь понять, догадаться — чем преображена фраза, воспроизводящая интонацию совершенно обыденную, домашнюю, даже словно выговор ребенку:

И ты прекрасно знаешь, почему...

Что превращает ее из прозаического упрека в торжественную жалобу, в какую-то музыку стона? (непостижимо-прекрасна мучительная красота этих слов. — Е.Д.) То место, на котором она поставлена в стихе?”

Я, естественно, многим восхищаюсь, дорожу, многое люблю и высоко ценю в нашей классической и современной критике (Корней Чуковский, некоторые “новомирцы”). Но ничто меня так не волновало до самых глубин, так не заставляло трепетать сердце, как такие Ваши страницы.

Грандиозный, берущий в полон сгусток чувств и мыслей об элегии “Есть три эпохи у воспоминаний” (для меня тоже одна из высочайших вершин русской лирики).

“Ею я была наново изранена, прочтя ее переписанную. Люблю: но вещь беспощадная — быть может, самое об[ез]надеживающее стихотворение во всей русской поэзии”.

Быть может, слово “жестокость” — чрезмерно. Достаточно пронзает все остальное, Вами сказанное (кончая: “отвагой злой правды и сильна ахматовская элегия”).

[с.] 183. То же и в строках о стихотворении “И умерли свидетели Христовы”.

“^ Какая безумная ахматовская энергия и дерзость — вдруг точно с обрыва летишь! — сказать о мертвых:

Их выпили с вином, вдохнули с пылью жаркой...”

Хотелось было бы продолжить эту вереницу, но приходится кончать. Отмечу еще две очень тронувших меня страницы.

[с.] 129. Анна Андреевна “читала много, щедро. Слушая ее голос, произносивший слова, которые я столько раз произносила сама, и про себя, и вслух, и в постели, и в метро, и на улице, и в лесу, и в поезде, я боялась, что громко заплачу”.

И безумно-трагическая, надрывающая сердце, дышащая любовью и жалостью, художественно-совершенная страница о Зощенко.

“Самое разительное — у него нет возраста, он — тень самого себя, а у теней возраста не бывает... Старик? На старика не похож: ни седины, ни морщин, ни сутулости. Но померкший, беззвучный, замороженный, замедленный — предсмертный. В молодости он разговаривал со всеми очень тихим голосом, но тогда это воспринималось, как крайняя степень вежливого обращения, а теперь в его голосе словно не осталось звука. Звук из голоса выкачан”.

В это время я как раз встречался часто с Зощенко возле дома, в котором мы жили. Гуляли вместе (у меня тогда было много свободного времени — я был “освобожден” от каких-либо обязанностей). Обычно неразговорчивый, Михаил Михайлович иногда подолгу рассказывал. Он был таким, каким Вы его описываете. Но увидел я его по-настоящему только сейчас, на этой Вашей странице.

20. В. Непомнящий — Л. Чуковской

21/X 76 г.

Дорогая Лидия Корнеевна!

…Я до сих пор нахожусь под громадным — не преувеличиваю — впечатлением от книги. Главное общее ощущение: простота и, я бы сказал, величие замысла и — человеческая высота. Перефразируя известные слова, можно сказать: это не только прекрасная книга, это прекрасный поступок. Не говорю о стихах: собранные вместе, они потрясают, и более ничего не хотел бы говорить. Вся “периферия” бесконечно интересна и полна драматизма: я читал это с огромным волнением (прежде всего письма), хотя литературные интересы мои, в общем-то, совсем другие и прочно принадлежат XIX веку. Но самое главное для меня, самое могучее и пронзительное — это Вы, Ваше слово. Это — сердце книги. Я бы мог много говорить о блистательных литературных достоинствах этого уникального произведения; мне даже не совсем ловко говорить “литературных” — ведь здесь происходит чудо: жизнь и правда как бы сами, без всякого посредничества претворяются в слово так, что самого-то слова иногда и не замечаешь, и только потом, опомнившись, ахаешь: “Да как же это так написано, что€€ это за чародейское невидимое перо!”. Меня почти ни на минуту не покидало ощущение, что я вижу все собственными глазами, слышу своими ушами, знаю давным-давно то, чего никогда не знал, и знаком лично с людьми, о которых знал только понаслышке. В этом смысле передо мною настоящая драма, но не разыгрываемая в театре, даже самом удивительном, а происходящая в жизни, “сегодня, здесь, сейчас”, — да, пожалуй, и со мною самим. Вы не просто записываете, Вы возобновляете жизнь, и я снова и снова понимаю — точнее, не понимаю, а чувствую — чудо слова, мистику слова. Тот образ А.А., который встает передо мною, по живости, осязаемости, объемности, глубине, драматизму я могу смело сравнивать (в литературном отношении) с лучшими достижениями русской литературы. Из ближайших примеров мне приходит на ум образ Ал-дра Трифоновича, который представляется мне высшим художественным достижением автора. Скажу честно, я согласен далеко не со всем, что говорит А.А., не все ее взгляды и мнения мне близки, кое-что вызывает улыбку, кое о чем хотелось бы с ней поспорить и даже поругаться, но (а вернее, не “но”, а именно поэтому) — какая жизнь, какая монолитность личности, какая правда! И это сделали Вы — Вы заставили говорить со мною того, самого главного и самого прекрасного героя, перед которым преклоняется автор “Севаст[опольских] рассказов”, — Правду. И хотя Вы, как автор и летописец, все время “прячетесь”, уходите на задний план, в тень, чтобы не мешать тем, о ком Вы пишете, — Вы все же выходите тоже главным героем этой летописи. И чем больше Вы скрываетесь и уходите в тень, тем больше вырастает Ваш авторский и человеческий образ. Так бывает всегда: кто считает себя последним, будет первым. Ведь Ваш труд, который Вы писали, поистине не мудрствуя лукаво, усердно и почти что безымянно, — это не просто миссия хронографа, это — подвиг любви. И именно этим (литературный талант еще не все, как бы ни был он блистателен) объясняется чудодейственная сила правды, пронзившая меня при чтении этой величавой в своей скромности хроники. Я уверен, что именно любовью возрастает такое величие; я снова вижу, в который раз, что правда, красота и сила неотделимы от любви, как верно и то, что “нет истины, где нет любви” (Пушкин).

Вот, пожалуй, пока все, что мне под силу оказалось выразить словами. Как жалею я, что не могу сказать точнее, глубже, адекватнее, что все это — “мысль изреченная”, а мысль восчувствованная так и осталась со мной! А мою радость о том, что это есть и что это так хорошо, я словами выражать и вовсе не берусь.

Дай Вам Бог здоровья и сил.

Письма о книге ( Париж: Имка-Пресс. Т. 1, 1976; Т. 2, 1980)

21. В.П. Некрасов — Л.К. Чуковской

25.V.77

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не знаю, как Вы, но я верю в телепатию. Или во что-то подобное ей... Я лежал с Вашей (об А.А.) книжкой в руках. Выздоравливая после операции. В тишайшем, уютнейшем эльзасском городке Altkizch. В прекрасном, добром доме полюбившей меня (а я их) французской семье... Ваша книжка давно стояла у меня на полке, но я все ждал случая — тишины и абсолютного покоя (в Париже — никогда, а здесь — да), чтоб взяться за нее. И вот взялся... Лежал на диване. Радовался тому, что не только я не люблю Тургенева (стр. 23) — хотя в Париже я почти его сосед — дом П. Виардо в трех кварталах от моего, и я почему-то этим горжусь, — как вдруг вошел мой друг и принес мне Ваше письмо, пересланное из Парижа. Ну как не поверить во что-то потустороннее?..

Я окунулся в Ваш с А.А. Ленинград тех лет, и не хочется думать о сегодняшнем Париже. (О Москве же думаю ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Москва само собой разумеется — и Киев, и Ленинград — это и горстка друзей, и все прочее идиотство, не дающее возможности жить — ни вам, ни нам...)

Так вот, когда болеешь, вернее, выздоравливаешь (тем более в таких идеальных условиях, как те, что у меня сейчас — тишина, уют, французские друзья-хозяева и среди них один русский, молодой ленинградский врач) — нет лучшего занятия, чем чтение. И я читаю. С утра до вечера. Перемежая легкое чтиво (“Азеф” и “Бакунин” некоего Романа Гуля) с “Князем Серебряным” и “Теленком” (не Золотым)1. И вот теперь Вы с А.А... Окунулся с головой. Очень, очень и очень! Все вижу, все слышу, все ощущаю. И ищу вместе с А.А. ложки и вилки, и вытаскиваю из-под кресла разные письма... И пытаюсь восстановить, что же было со мною в те годы... И в сотый, тысячный раз задаю себе вопрос — почему никогда не отважился познакомиться с А.А.? Познакомился, увы, в Никольском соборе и потом в Комарове, выбрав предварительно с директором Дома Творчества место для могилы. (Он почему-то обратился ко мне, а не к кому-нибудь из ленинградцев, отдыхавших в то же время...) Об этом дне у меня сохранилось даже несколько страничек, за которые, прочитавши сейчас Вас, хочу взяться опять...

И под занавес нечто забавное. Выяснилось (незадолго до моего отъезда), что я ни более, ни менее как какой-то, на каком-то киселе, внучатый племянник А.А.!! Вычитал собственными глазами в каких-то записных книжках А.А., изданных ленинградской Щедринкой. А.А. упоминает там свою бабушку (кажется, с материнской стороны) Мотовилову, сестру Иван Егорыча Мотовилова, дедушки моей мамы — Зинаиды Николаевны, в девичестве Мотовиловой... Знай я все это раньше, мог же явиться пред светлые очи А.А. и сказать, как Лариосик из “Турбиных” — здрасьте! Я Ваш племянник, нет, не из Житомира, из Киева...

Voila! На этом кончаю. Словами великой благодарности за ту радость, которую доставили этой маленькой беленькой книжечкой. Обнимаю!

1 Намек на книгу Александра Солженицына “Бодался теленок с дубом”.

22. С. Липкин — Л. Чуковской

23.6.1977

Дорогая Лидия Корнеевна, спасибо Вам за книгу. Эти же слова скажут Вам и те, кто будет жить после нас. Читая Ваши Записи (записи? Или большой роман в жанре записей?), я и восхищался, и волновался, и думал, и даже иногда плакал, и даже не тогда, когда говорилось о тяжком. Очень нужными оказались предисловие и послесловие, они обозначили суть дела, а дело — непростое. Я не хочу сравнивать Вашу собеседницу с Гете, а Вас — с Эккерманом, но обязан сказать, что оба новых собеседника выше прославленных старых, потому что время, в котором жил великий Олимпиец, не идет ни в какое сравнение с нашим временем. Кое-кто из читавших до меня (Вам не знакомые) сказали мне: “Как хорошо, что ее (т. е. Вас) почти не видно”. Это неверно. Вы видны, и очень отчетливо, и это хорошо. Спасибо.

23. Н. Коржавин — Л. Чуковской

10.IX.77

Дорогая Лидия Корнеевна!

…К тому времени, как я получил Ваше письмо, Вашу книгу об Ахматовой я уже прочел. Теперь она у меня есть. Не знаю даже, как писать Вам об этой книге — это великая книга, очень значительная. И как прелестна, хоть нисколько не приукрашена в ней Анна Андреевна. И Ваше отношение к ней, понимание ее. И времени. Это история человека, совершенно естественно сохранявшего достоинство и верность себе в обстоятельствах, где почти никто ничего не сохранял. Никто — независимо от расы, нации, партийности, образовательного уровня, пола и возраста (“Не человек, кто в наши дни живет”). А вот был человек. И жил. Страшно, невероятно тяжело, но очень естественно. Как все ее мысли поражают — то просто гениальностью, то — самовыражением. А только вспомнишь, когда они высказывались (и что еще труднее — приходили в голову) — готов пасть перед ней ниц. У вас это здорово сказано — сохраняет достоинство русской культуры.

24. Л. Богораз — Л. Чуковской

[получено 12/XI 77]

Дорогая Лидия Корнеевна, не знаю, как и выразить Вам мою благодарность за Вашу книгу — за то, что она есть, эта книга. И, конечно, за то, что Вы мне ее подарили.

Она (книга; я не говорю об Анне Андреевне — и о Вас) удивительная. Эти записи — с умолчаниями, с кодом, но несмотря на пропуск и код, а, может быть, благодаря этому — так воссоздают время (простите за банальное выражение), что я несколько дней после чтения жила как во сне: не то здесь, сейчас, не то там, тогда. Я кое-что помню из тех лет, вернее, в памяти лежит кипа недоосознанных тогда впечатлений, и вот они выплыли, ничем не связанные с Анной Андреевной, кроме времени. И ситуации.

...там, где мой народ, к несчастью, был.

Конечно, это правда.

25. Н. Берберова — Л. Чуковской

Принстон, 17 марта 1981

Дорогая Лидия Корнеевна, несколько лет тому назад кто-то говоривший с Вами передал мне Ваши милые добрые слова о моем “Курсиве”1, и у меня было острое желание написать Вам. Впрочем, как сейчас помню, это желание было всегда…

Потом была “Софья Петровна”, и “Спуск…”, и вообще многое. Но я удерживала себя, особенно после первого тома “Записок”. Теперь, прочтя второй (и ожидая третий), я решила послать Вам письмо. Не знаю, ответите ли Вы мне, если не можете — не надо.

Читала день и ночь, ни о чем другом не могла думать. А.А. — как живая, и Вы тоже — как живая, и от каждой страницы идет на меня боль. Да, я обнимала ее и целовала на Северном вокзале в Париже, когда она уезжала домой. И чувствовала ее больное, тяжелое тело и видела ее страшное лицо. Она потом спрашивала людей (в Комарове): Почему Б[ерберо]ва все время плакала? А я плакала о ней.

В книге (том второй) вижу, что Вы замечательно пишете — держите читателя своим большим талантом. Нет места здесь писать о том, какая у Вас память и как Вы видите вещи и людей, скажу только, что пишете Вы о них прекрасно — пример: старый хрупкий и беспокойный Пастернак, Фридочка, Ольга, Дед... И особенно — Вы сами. Дайте в третьем томе побольше (если не прямо, то хоть косвенно) о себе самой. Обещайте.

Две мелочи, которые хочу Вам сказать: Набоков не писал пасквиля на А.А. Он пародировал стихи ее подражательниц, в том числе (Вам, вероятно, неизвестную) Нину Каратыгину (род. около 1897 г.), которую он (и я) знал лично. Вторая мелочь — Сосинский был не Владимир, а Бронислав. Это — единственная описка, кот[орую] я нашла в тексте!

Если бы мы с Вами встретились, мы бы о многом могли поговорить и многое вспомнить. Мы были вместе на похоронах Блока. Я видела Вас однажды в Эрмитаже. И Коля однажды показал мне Вас на улице. Я все эти дни много думаю о Вас, и все продолжаю читать Вашу книгу — теперь уже вкривь и вкось, от последней страницы к первой.

…Будьте здоровы, сохраните Вашу память и любите тишину. Обнимаю Вас от всего сердца.

1 Речь идет о книге Н. Берберовой “Курсив мой”.

26. Л. Пантелеев — Л. Чуковской

29.03.81

Дорогая Лидочка!

Когда я начинал читать Ваш Второй том, я думал: поблагодарю совсем коротко, напишу эзоповым языком — по почте. А чем дальше читал, тем глубже уходил в книгу, тем более понятным становилось: нет, эзоповым тут не обойдешься, почтой не воспользуешься, совсем коротко не выйдет.

Я только что захлопнул (не захлопнул, — бережно закрыл) черную крышку.

Читать было трудно — физически. И все-таки я отложил все и читал.

Вы знаете мое не самое горячее отношение к Вашей прозе. Вчера я перечитал обе повести: да, впечатление то же, что и 40 и 20 лет назад. Честь и слава мужеству и дарованию автора. Интересно. Волнует. Задевает. Трогает. И все-таки...

То же, что с прозой Герцена!

Можно ли сравнивать, ставить рядом “Былое и Думы” и “Кто виноват?”?!

А ведь у меня еще задолго до “Ахматовой”, еще когда я читал впервые “Тусю”1, мельк­нула мысль, что у Вас герценовский дар.

Я знаю, что далеко не все со мной согласны в оценке Ваших повестей, но не представляю себе мыслящего читателя, которого бы не потряс, не пленил, не оглушил, не привел бы в состояние восторга Ваш трехтомный подвиг.

Простите мне это громогласие, но — других слов сейчас не найду.

^ Жду книгу! — чтобы сразу же перечитать ее. Пользоваться увесистой машинописью, поминутно обращаться то к (интереснейшим и необходимейшим) примечаниям, то к такому же необходимому стихотворному комментарию, было адски трудно. При этом ведь у меня, как у многих “автодидактов”, нет умения читать сидя, а читать лежа с таким фолиантом в руках — не по моим глазам. И все-таки я не мог ни отложить этого чтения, ни даже держаться предписанной мне глазниками “диеты”.

Вот мои беглые заметки.

...Сколько людей! — и все живые, даже чуть обозначенные. И прежде всего — воистину монументальный образ самой Анны Андреевны.

Время. Люди. Обычная погода — дождь, снег, слякоть. И погода политическая.

Кинематографические наплывы. День сегодняшний. И день, выплывающий в памяти. 1913 год, 1917, 1937... Сороковые — роковые...

Ленинград. Москва. Царское. Переделкино. Комарово. И — Ташкент. И Новочеркасск. И — лагеря...

И голоса! Живой ахматовский. Живой маршаковский. Живой Тусин. Живой пастернаковский... И другие, которых я сам не слышал, а сейчас вот, сию минуту, слышу.

Не столь серьезное огорчение, но все-таки огорчение. Еще одна “ошибка Вашей скорописи”. Я уже писал Вам когда-то, что Вы ослышались, что не могли монахи при Вашем появлении в соборе шептать:

— Мирские, мирские пришли!..

Это, простите, клюква.

Появление мирян за церковной службой в монастыре событие обычное, каждо­дневное, совершенно будничное. Другое дело, если бы на богослужении появились североамериканские индейцы или, скажем, пигмеи. Но и тут благочиние не позволило бы монахам шептать что-нибудь вроде:

— Арапы! Арапы!

Если бы это место в Вашем дневнике прочла Анна Андреевна, думаю, что она объяснила бы Вам Вашу ошибку лучше, чем это пытаюсь — вторично — делать я.

“Врач сказала” — плохо. Согласен. Но намного ли лучше докторша, слово, которым Вы часто пользуетесь. Как ни ставь это слово, какими эпитетами ни снабжай, насмешливый, иронический, неуважительный оттенок не исчезает.

А что это за слово “вешальщица” (женщина-палач, что ли?). Чем худо устоявшееся в языке слово “гардеробщица”?

И уж совсем удивили Вы меня своим неожиданным: “в Дубултах”. Простите, но тут звучит неуважение и к языку, и к народу. Латвийское название поселка: Dubulti. Я всегда считал, что отдыхаю в Дубулти. Не скажете же Вы, съездив в Нанси, что побывали в Нансях. Впрочем, этот языковой бессознательный шовинизм имеет давнюю историю (в Келомяках, в Териокках и т. п.).

Сплошь и рядом радостно было убеждаться в совпадении наших вкусов. (Там, например, где о Заболоцком. О Чехове. О “Стране Муравии”.)

Прекрасно Вы написали о “зрелом” Заболоцком: то ли слепок с мертвой руки, то ли пародия. Это было еще и в “Ночных беседах”, в “Торжестве земледелия”, раньше всего и больше всего мне полюбившихся. Ведь уже и там, напрягши слух, можно было услышать и Державина, и Тютчева, и — капитана Лебядкина.

Огорчило меня, что А.А., хоть и полушутя, назвала себя “хрущевкой”.

XX съезд? Выпустил Леву? Но закрыл 10.000 храмов. А — кровь убиенных в Новочеркасске?!.

Очень хороши (а некоторые “великолепны”) записи голосов эвакуированных детей. Но — место ли этим заметкам в предисловии к ЭТОЙ книге?

1 Туся — Тамара Григорьевна Габбе (1903—1960), подруга Л.К. Чуковской со студенческих лет. Ей посвящены “Отрывки из дневника” Л. Чуковской (“Памяти Тамары Григорьевны Габбе”).

27. Л.П. Романков — Л.К. Чуковской

30.04.81

Очень трудно писать о Вашей книге, дорогая Лидия Корнеевна. Уж очень грандиозен труд. Вот бросить бы все хотя бы на неделю, запереться с книгой, и читать, перечитывать, и снова читать, и выписывать. А потом еще месяц обдумывать и выстраивать накопившиеся мысли. А так — бессонные ночи с ней, глотание завораживающих страниц, напряженный интерес, и жалкие попытки запомнить побольше, т. к. мои друзья, а Ваши — читатели (и почитатели) уже подталкивают в бок, трезвонят по телефону, просят и требуют — дай.

Поэтому — только немногое.

Прежде всего ощущение — книга необходима (как “письмо к NN” было), и такой останется навсегда.

Потому что это — правда о времени; правда о великом поэте; правда о себе.

Эта книга ничуть не похожа на беллетризованные биографии поэтов и художников из серии “Жизнь искусства”; это и не просто дневник встреч со знаменитым человеком с бесстрастной передачей цитат вроде книг Амбруаза Воллара.

Трудно определить форму записок (наверное, “записки” и есть удачное слово): здесь и “в лаборатории поэта” (бесценный клад для литературоведов), и трагедия страны и литературы, приводящая к социально-философским выводам, и выпуклая “живая” личность автора, и публицистический “запал”, и документальная точность, и восстановительная работа искусствоведа, и “очерки нравов” среды литературных чиновников (и не только литературных), и портреты “живых современников”, расширяющие книгу об одном человеке до “гребня” истинной литературы (в смысле до книги о вершинах русской литературы — гонимой и теснимой). И вот из этих живых напряженных нитей сплетается ткань Времени в книге, “шум” которого Вы так отчетливо, трагично и зримо представляете читателям.

И этот яркий авторский “почерк”, и кристальная речь, и организация книги — вплоть до больших и малых индексов (помню, как меня умилила ссылка, например, (253), а внизу стоит: (253?) (число наугад), и стихи в конце, и целый роман из комментариев, чем-то напоминающий “Спутники Пушкина” Вересаева.

Вот. Теперь можно перевести дух.

Какое прелестное слово — “закоролевилась”! Речь идет уже, как Вы понимаете, о частностях.

Кстати, я согласен с Ал[ексеем] Ив[ановичем] (он написал Вам?), что отрывки из детских воспоминаний о войне в “Немного истории” выпадают из общего контекста книги.

Замечание инженера: “Сильных” радиоприемников не бывает. “Сильные” могут быть только радиопередатчики (в смысле “мощные”), а приемники в Вашем смысле характеризуются чувствительностью.

Можно написать: “Тогда не было достаточно чувствительных радиоприемников”.

Замечания, происходящие от случайной эрудиции:

“О мое седовласое чудо” — хотя и является перифразом “о мое белокурое чудо”, но вызывает другую ассоциативную связь — с “веденеевским” циклом Софьи Парнок1, где на каждом шагу встречаются “Седая Муза”, “седая роза” в определенном контексте. Мне даже сначала показалось (по памяти), что у нее есть точно такая строка. Но не нашел.

Теперь, пожалуй, самое трудное. Уже не о книге, не о том, как она написана (блистательно), а как я лично увидел А.А., несмотря на все Ваши оговорки о ее величии. (Трудно мне не Вам писать об этом, а найти точные слова.)

И речь идет не о поэзии А.А., которая для меня очень высока. Но как-то она сама для меня всегда была какой-то очень непогрешимой, “надличностной” (какой, может быть, и не бывает живой человек), более беспристрастной (в поэзии, не в любви) (даже, точнее, в суждениях о поэзии, о людях). А получилось так, что я немножко обижен — за Вас, за отношение к Марине Ивановне (впрочем, очень хорошо об этом написала Ариадна Сергеевна2. “О мере” и “безмерности”, помните?), за перемену “светлый слушатель темных бредней” на “темный слушатель светлых бредней”, и за роль некоего “высшего судии” (что-то набоковское в этом), изрекающего сфинксовые загадки для прочих смертных.

Впрочем, поэзия от этого не меняется.

1 Софья Парнок. Собрание стихотворений. Изд-во “Ardis”, 1979.

2 Марина Ивановна — Цветаева, Ариадна Сергеевна — Эфрон, дочь М.И. Цветаевой.

28. В. Адмони — Л. Чуковской

Ленинград, 12 мая 1981 г.

Милая, милая Лида!

Великое спасибо за прочтенную книгу! Как и в I части, в ней и биография Ахматовой, и Ваша автобиография, и биография времени. Есть у книги и сюжет: вернее, сцепление сюжетов, среди которых господствует один. Правда, эти сюжеты не придуманы Вами. Но и Шекспир обычно не придумывал сюжеты своих пьес. Нередко он находил их в старинных хрониках. Вам обращаться к хроникам не надо было. Фабула складывалась тут же, перед Вами. О достаточном количестве трупов (в течение всего действия) заботился сам XX век.

Очень замечателен сюжет Пастернака. Он возникает совершенно естественно, как бы между прочим, а затем на нескольких страницах вырывается вперед. При чтении был момент, когда мне показалось: здесь была бы уместна Фридина запись похорон. Т. к. Фрида видела их (если память не подводит меня) немножко под другим и конкретно-пространственным, и эмоциональным углом зрения. Но потом я понял, что это все же было бы лишь повторением и слишком далеко увело бы пастернаковский сюжет от главного сюжета — ахматовского.

В Вашей книге Ахматова — Ахматова. Лучшей похвалы, вероятно, быть не может. Хотя Ахматова Вашей книги не во всем, не абсолютно та Ахматова, которую знал я. Но во время своих бесед с глазу на глаз Ахматова вообще была, наверное, немного разная с разными людьми. Она ведь и не любила сталкивать у себя (если не было специального дела) людей подлинно близких (людей менее близких, хотя бы и любимых, могло быть великое множество).

Ваша книга неоценима и по богатству тех лиц и тех судеб, которые так или иначе соприкасались с Ахматовой. Это великое благо, что Вы знакомите читателя со всеми концентрическими кругами ахматовского мира — даже с теми, с кем Ахматова не пожелала познакомиться.

Конечно, Ваша книга — московская. Иначе и не могло быть, потому что Вы пишете лишь о лично достоверном, а виделись Вы в эти годы с Ахматовой на 90% в Москве. Поэтому Ахматова предстает в Вашей книге всегда в центре кружка друзей, который постепенно расширяется и расширяется, незаметно превращаясь в знаменитую “ахматовку”. Ленинградское одиночество Ахматовой лишь проскальзывает в Вашей книге. Но повторяю: только так и могло быть.

29. Д. Самойлов — Л. Чуковской

[п/шт Пярну, 23.5.81]

Дорогая Лидия Корнеевна!

Я написал Вам, как только прочитал книгу. И уже собирался написать снова, как получил Ваше письмо. Значит — мое пропало.

Трудно мне повторить то, что писал Вам о книге. Она уникальна и замечательна. Здесь А.А. еще полнее, еще отчетливей, чем в предыдущей. Показалось мне, что А.А. не совсем поняла историю с “Докт[ором] Ж[иваго]”. Она судила Б. Л. со своей точки зрения, с высот того, что пережила сама и что грозило ей. Но не оценила она смелость и новаторство самого поступка Б. Л., открывшего дорогу другим, в том числе и ей... Очень важны комментарии. Я был не прав, уговаривая Вас не тратить время.

30. И. Берлин — Л. Чуковской

16/17 июня, 1981

Dear Lydia Korneyevna,

Ваши письма (14.2 и 25.5) доставили мне огромное удовольствие и, конечно, меня глубоко тронули. Вы спрашиваете меня о Ваших “Записках об А.А.”: я, конечно, прочел их от доски до доски — и по-французски — Entretiens и т.д., а потом и по-русски. Это произвело на меня неимоверное впечатление: ничего лучшего не существует — так мне кажется — со времен Герцена и писем Байрона, как evocation1 не только личности А.А., но и жизни и быта и внутреннего мира целого общества в обществе — по абсолютной правдивости, бесконечной моральной чуткости, полноте и — позвольте мне сказать — благородству (если можно так выразиться) — и, конечно, художественности не уступает никому: и книги Надежды Мандельштам дают реальное описание — но у нее слишком много личной горечи (это естественно) и желания отделять овец от козлищ — конечно, и это дает ощущение, что именно так все это было — точно так (ведь все другие книги и “за” и “против” — все-таки пропаганда, может быть, очень нужная и искренняя — но все же — защитительная/обвинительная пропаганда). Но Ваша книга, мне кажется, написана без злобы, без желания отомстить — без апологетики и самообвинения (даже когда Вы пишете о съезде Союза писателей, где Пастернака исключали) — и поэтому шедевр и литературный, и моральный — я мало теперь книг читаю, — а Вашу я читал днем и ночью, как “Живаго” в Москве в 1956-м году. Не унывайте! Это на самом деле капитальный труд — его будут читать люди — и русские, и иностранцы будут тронуты после нас с Вами, в 21-ом столетии. Ну вот: мог бы и дальше — но, может быть, я более или менее ответил на Ваш вопрос — слова для этого не очень годны (и, как видите, по-русски писать я не умею. Только говорить и читать. Ничего не поделаешь). — Надеюсь, что английский перевод скоро выйдет (в Америке, я думаю). Попробую что-нибудь написать о нем…

По поводу сочетания Ахматова — Зощенко, это так и вышло, в 1945 году, до Жданова. Мой собеседник был Вл. Орлов: я спросил, кто жив, кто помер — ничего не знал. Он заговорил об Ахматовой — это было естественно, — но тут же в Лавке Писателей, в коридоре, болтая с Рахлиным (книгопродавцом) сидел длинный, желтый, больной Зощенко: и меня ему и представил. Поэтому он — как тоже эвакуированный из Ленинграда, тоже знаменитый, на Западе известный и т. д. — вероятно, поэтому — был “пристегнут” к имени А.А.: они были, может быть, единственные ленинградские писатели, имена которых были известны за границей. Уверяю Вас, что именно так это было; хотя я прекрасно понимаю, отчего Вы в этом усумнились.

Еще одно: в моей статье о Пастернаке и А.А. (надеюсь, что книжка2 до Вас дошла? на всякий случай я Вам еще экземпляр пошлю, через Э. или кого-нибудь другого — почта наша очень ненадежна!) — но в статье в T.L.S. — или N.Y.R.B.3 — я дал более точное описание — я это хорошо помню — телефонного разговора с А.А. в 1956-ом году. Версия, которую А.А. Вам передала, меня, конечно, немного задела: уверяю Вас, что то, что она Вам рассказала, вероятно, было связано с тем, что я на самом деле в этом же (а не только в “прошлом”) году женился: как Вы знаете, я сыграл — нечаянно — символическую роль в ее “Поэме без Героя” — и факт, что я самым обыкновенным, обывательским образом взял да женился, ее обидел, в Оксфорде она отнеслась к моей жене очень и очень холодно: в ее присутствии она гордо молчала: говорила со мной только наедине. Я понимаю, что я не понял ту честь, которая в “Поэме” на меня была возложена — А.А. была глубоко разочарована, даже, может быть, почувствовала известное негодование — иначе я не могу себе этого объяснить.

Ваш с искренним уважением и admiration4.

1 Воскрешение в памяти (англ.).

2 И. Берлин упоминает о своей книге “Personal impressions” , куда входят его “Meetings with Russian Writers…” (“Встречи с русскими писателями…”). Первое издание этой книги в “Oxford University Press” вышло в 1980 году.

3 Сокращены названия американских газет: “Times Literary Supplement” и “New York Review of Books”.

Упомянута статья: Conversations with Akhmatova and Pasternak (Разговоры с Ахматовой и Пастернаком) // The New York Review of Books, 20 ноября 1980.

4 Восхищение (англ.).

31. Н. Бахнова (морозова) — Л. Чуковской

18 июня 81 г.

Дорогая Лидия Корнеевна,

страшновато писать — Вам. Но моя благодарность превозмогает мой страх.

Спасибо за Ваш неоценимый подарок, дар — не знаю, каким словом передать эту огромность, — русской литературе и русской жизни.

Теперь история литературы, поэзии XX века (какое молчание заговорило, сколько недомолвок промолвлено!), литературоведения и ахматововедения будет разделяться

intellekt-budushego-vologodskoe-regionalnoe-otdelenie.html
intellekt-i-rinok.html
intellekt-massi-uchebnoe-posobie-prednaznacheno-dlya-studentov-aspirantov-prepodavatelej-uchebnoe-posobie-podgotovleno.html
intellektualdi-ojinni-tairibi-informatika-lemnde-masattari-blmdlk.html
intellektualizaciya-mnogofunkcionalnoj-elektronnoj-biblioteki-koncepciya-metodologiya-tehnologiya-a-nnotaciya.html
intellektualnaya-avtobiografiya-stranica-13.html
  • nauka.bystrickaya.ru/urok-muziki-v-5-kl-tema-mozhno-li-muziku-uvidet.html
  • doklad.bystrickaya.ru/v-2007-godu-bolee-dvuh-millionov-zhitelej-sidneya-i-razlichnih-organizacij-etogo-goroda-pouchastvovali-v-akcii-i-viklyuchili-svet-na-odin-chas-chas-zemli-oni-dokazal.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/2-adres-elektronnoj-ploshadki-v-seti-internet.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/temp-rosta-tarifov-na-elektricheskuyu-energiyu-2009-god-v-k-2008-godu.html
  • letter.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-k-teme-i-voprosi-dlya-samoproverki-programma-i-kontrolnie-zadaniya-po-uchebnoj-discipline.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/provedeniya-aukciona-na-pravo-polzovaniya-nedrami-ufimskogo-uchastka.html
  • shpora.bystrickaya.ru/zadachi-obucheniya-obespechenie-prav-uchashihsya-na-poluchenie-kachestvennogo-obrazovaniya-sootvetstvuyushego-urovnya-povishenie-otvetstvennosti-kazhdogo-pedagoga-za-konechnie-rezultati-svoego-truda-stranica-2.html
  • desk.bystrickaya.ru/polozhenie-o-poryadke-formirovaniya-kadrovogo-rezerva-na-zameshenie-dolzhnostej-municipalnoj-sluzhbi-v-administracii-gorodskogo-okruga-gorod-salavat-respubliki-bashkortostan.html
  • notebook.bystrickaya.ru/ii-rabochaya-programma-disciplini-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-istoriya-zarubezhnoj-literaturi-itret.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/programma-disciplini-istoriya-izuchaemogo-regiona-yaponiya-chast-drevnyaya-yaponiya-dlya-napravleniya-032100-62-vostokovedenie-i-afrikanistika-podgotovki-bakalavrov.html
  • lecture.bystrickaya.ru/6-scenarij-energeticheskoj-revolyucii-dlya-stran-s-perehodnoj-ekonomikoj.html
  • testyi.bystrickaya.ru/akio-morita-sdelano-v-yaponii-stranica-22.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/primechaniya-uroki-samih-uspeshnih-kompanij-ameriki.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-18-mechta-na-porazhenie-aleksej-kalugin.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/administrativnoe-ustrojstvo-nacionalnaya-politika-v-imperatorskoj-rossii.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/realizuyushih-obrazovatelnie-programmi-obshego-obrazovaniya-i-imeyushih-gosudarstvennuyu-akkreditaciyu-stranica-2.html
  • universitet.bystrickaya.ru/tezisi-i-kriticheskie-zamechaniya-stranica-12.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/ukazatel-postuplenij-literaturi-za-period-s-01-yanv-2000-po-31-dek-2002-kraj-v-celom-stranica-2.html
  • znanie.bystrickaya.ru/barli-mamanditi-1-kurs-studentterne-trshlkt-aupszdk-negzder.html
  • school.bystrickaya.ru/klassifikaciya-i-nomenklatura-tekst-lekcij-po-organicheskoj-himii-samara-2006.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/sochinenie-zakrevskogo-antona-7a-klass-na-temu-pochemu-nelzya-unizhat-cheloveka.html
  • assessments.bystrickaya.ru/bolshoj-kulinarnij-slovar-stranica-22.html
  • education.bystrickaya.ru/2-god-obucheniya-rabochaya-uchebnaya-programma-po-kursu-literaturnoe-chtenie-v-nachalnoj-shkole-sistemi-d-b-elkonina.html
  • literature.bystrickaya.ru/cel-6-borba-s-vich-spidom-malyariej-i-drugimi-zabolevaniyami-reshenie-gosudarstvami-voprosov-napravlennih-na.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-rabochaya-programma-dlya-studentov-specialnosti-020501-bioinzheneriya-i-bioinformatika-ochnaya-forma-obucheniya.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sabati-tairibi-zhspbek-ajmauitovti-nsh-gmes.html
  • college.bystrickaya.ru/27-osnovaniya-dlya-otkaza-v-prieme-dokumentov-neobhodimih-dlya-predostavleniya-gosudarstvennoj-uslugi.html
  • knigi.bystrickaya.ru/samoobrazovatelnaya-deyatelnost-studentov-aya-mezhdunarodnaya-nauchnaya-konferenciya-studentov-aspirantov-i-molodih.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/poryadok-vipolneniya-osnovnih-etapov-razrabotki-processora-kursovoj-proekt-po-discipline-organizaciya-evm-kompleksov-i-sistem.html
  • studies.bystrickaya.ru/chs-i-vliyanie-shuma-na-organizm-cheloveka.html
  • lecture.bystrickaya.ru/81-pravilshik-prokata-i-trub-vipusk-7.html
  • doklad.bystrickaya.ru/urok-literaturi-v-9-m-klasse-tragediya-i-samootverzhennost-.html
  • pisat.bystrickaya.ru/statya-vii-ocenka-tovara-dlya-tamozhennih-celej-3-1-generalnoe-soglashenie-po-tarifam-i-torgovle-1994-goda-gatt-1994-61.html
  • esse.bystrickaya.ru/razbor-mestoimenij-sushestvitelnih-kratkij-teoreticheskij-kurs-dlya-shkolnikov-izdatelstvo-mgu-2006-240-str.html
  • notebook.bystrickaya.ru/implementation-of-the-international-covenant-on-economic-social-and-cultural-rights-stranica-6.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.