.RU

К. В. Бабаев о реконструкции двух серий показателей лица в ностратических языках


К.В. Бабаев


О реконструкции двух серий показателей лица в ностратических языках

[Готовится к публикации: «Вопросы филологии», М., 2007]


Современное понимание вопроса о происхождении личных глагольных флексий в языках мира в целом базируется на «теории агглютинации» Ф.Боппа. Большинство исследователей признает, что форманты лица глагола (как субъектные, так и объектные) ведут свое начало из личных местоимений. Эта точка зрения, существующая в литературе уже около двух столетий, была поддержана в двадцатом веке авторами и последователями теории грамматикализации.

При этом меньше внимания уделяется другому важному суждению, высказанному Ф.Боппом: «в структуре личных форм индоевропейского глагола заложено цельное логическое суждение, содержащее предикат в виде глагольного корня, субъект в виде местоименного элемента и связку со значением «быть» [Цит. по: 23, 3-26]. Если так, то в истоке любой личной флективной формы глагола содержится некогда существовавшая сложная аналитическая форма, подобная аналитическим временным конструкциям сегодняшнего английского языка (I am writing). В свою очередь, такая конструкция происходит из сочетания нескольких ранее независимых элементов.

Этой точки зрения придерживается ряд отечественных и зарубежных исследователей. В частности, на материале афразийских языков аналогичное мнение высказывается И.М. Дьяконовым [25, 21], а применительно к личному словоизменению алтайских языков - Н.А.Баскаковым [33, 357].

Трехчастные конструкции синтетических глагольных словоформ хорошо заметны в различных языках мира. К такого рода конструкциям относятся формы латинского будущего времени и имперфекта типа ornabō и ornabam соответственно, где элемент -b- с наибольшей вероятностью является реликтом индоевропейского глагола *bhū- ‘быть’. После утраты в народнолатинском старого будущего времени здесь образуется новая аналитическая конструкция, уже с глаголом ‘иметь’, которая проходит новый цикл развития, чтобы опять же слиться во флективную словоформу в романских языках, ср. франц. chanterai < лат. cantare habeō ‘буду петь’.

Слияние трех независимых элементов - глагольного корня, связки и местоимения - для образования формы личного спряжения демонстрирует афразийский язык бедауйе, где имперфект образуется путем префиксации местоименного показателя при вспомогательном глаголе *ni- (dir ‘убивать’ - a-n-dir ‘я убиваю’) [22, 234].

Принимая гипотезу о трех элементах форм личного спряжения, можно восстановить исходную аналитическую модель формирования позднейшей глагольной флексии в виде, подобном современному состоянию тибетского письменного языка. В тибетском личные формы глагола представляют собой именно трёхсоставные формы, включающие в себя личное местоимение, корневую форму смыслового глагола и глагол-связку:

nga 'gro-gi-yin я пойду

khong 'gro-gi-red̠ он пойдёт (связка для 2-3 л.)

nga 'gro-gi-yod̠ я иду

khong 'gro-gi-'dug он идёт (связка для 2-3 л.) [40, 113-115].

Необходимо отметить, что все четыре глагола имеют первичное смысловое значение «быть, существовать». В данном случае непринципиально, почему в различных формах употребляются различные глаголы с этим значением.

Процесс грамматикализации, превративший формы, подобные тибетским, во флективные формы личного спряжения, можно вслед за П.Хоппером и Э.Трауготт [9] представить следующим образом:

1. Существовавшие ранее в языке отдельные значимые слова (content items), стоящие в определённой словоформе, составляют единую конструкцию с фиксированным значением личной глагольной формы и со свободным порядком слов. В этой ситуации роль глагола-связки и местоимения постепенно ослабляются, они переходят в раздел грамматических слов, в терминологии П.Хоппера (grammatical items).

2. Порядок слов в глагольной конструкции фиксируется, при этом местоимение и связка становятся клитиками, обслуживающими форму основного глагола.

3. Происходит окончательное сращивание трёх элементов в единую глагольную словоформу, при этом, как правило, фонетические процессы редуцируют материальную форму клитик, меняя их иногда до неузнаваемости. При этом глагольная связка обычно также редуцируется или даже выпадает из словоформы, в особенности если она занимала в конструкции место между формой основного глагола и местоимением.

Подобный процесс, наряду с другими, приводит к образованию флективного грамматического строя в морфологии. Вопрос лишь в том, в какой первоначальной форме находились на первой из указанных стадий все три элемента глагольной конструкции. Все модели формирования личной формы можно, т.о., разделить по нескольким критериям:

1) форма глагольного слова;

2) форма и семантика местоимения;

3) форма и семантика глагола-связки.

Материалом для анализа такого рода моделей становится прежде всего типологическое сопоставление языков различных семей в поисках наиболее типовых решений. Можно предположить, что собственно разновидностей моделей в языках мира существует довольно много. Однако их частотность сильно неравномерна: большинство языков, демонстрирующих систему личного спряжения глагола, сходны между собой по принципам набора элементов при образовании тех или иных конкретных грамматических форм.

Необходимо оговориться, что под термином «личное спряжение» здесь понимается спряжение глагола в 1-2 лицах. Подобное ограничение принято в соответствии с современным пониманием ряда исследователей того, что «только 1 и 2 лицо являются реальными участниками речевого акта, реализованного высказыванием, содержащим их»; «в то время как первое и второе лицо передаются в основном посредством лишь показателей лица, третье лицо может быть выражено любым лексическим выражением» [12, 5-8]. Формы 3 лица глагола в абсолютном большистве языков либо являются не маркированными, т.е. не имеют личного окончания, либо принимают форманты лица, образованные не из личных, но из указательных местоимений [1]. Демонстративы в абсолютном большинстве языков мира являются и источником происхождения собственно личных местоимений 3 лица.


Модель 1: имя действия + (связка) + личное местоимение в косвенной (притяжательной) форме

"делание (есть) моё/меня"


Эта модель объясняет известный в языкознании феномен: личная форма субъекта глагола действия во множестве языков мира генетически связана не с прямой, а с косвенной формой личного местоимения. Данное правило, естественно, приложимо лишь к языкам, имеющим соответствующую форму в системе личных местоимений.

Так, в кавказских языках личные префиксы субъекта глагола соответствуют притяжательным суффиксам (абх. с-, у-, б-, х̣-, шə-). Независимые личные местоимения представляют собой те же основы, расширенные суффиксально: абх. сара ‘я’, уара ‘ты’ и пр.

В хурритском и урартском языках установлен глагольный субъектный суффикс 1 лица обоих чисел -f/w-, выводимый И.М.Дьяконовым [25, 143-152] из аналогичного притяжательного энклитического местоимения. В то же время основы независимых личных местоимений генетически не связаны с обоими формантами.

Сравнительно недавно было установлено происхождение показателей субъекта действия в енисейских языках из косвенных, а именно притяжательных основ личных местоимений [47, 148-162; 20, 175]. Этот вывод продолжает ряд примеров, обозначенных ещё Е.А.Крейновичем [36, 24], например ср. кетскую форму субъекта (при наличии объекта) б-атабдақ ‘я вытаскиваю, моё-вытаскивание (этого)’, по личному показателю соответствующую притяжательной конструкции б-ам ‘моя мать’.

Интересна типологическая аналогия конструкции личного спряжения между языками Евразии и южноамериканским языком кечуа: Пестов [42, 108и след.] приводит примеры ruwa-n-ki ‘ты делаешь’ и uma-y-ki ‘твоя голова’, указывая на системное происхождение глагольных показателей лица в кечуа из притяжательных суффиксов.

Вопрос о существовании глагольного спряжения в ностратическом праязыке напрямую не является предметом отдельных исследований в литературе. Вместе с тем, лингвисты, рассматривающие вопросы ностратической морфологии, в целом сходятся на том, что на ностратическом уровне грамматика имела аналитический строй. В частности, на это чётко указывает А.Б.Долгопольский в своей работе [4]. Аналогичную точку зрения, очевидно, имел и В.М.Иллич-Свитыч, исходя из его реконструкции отдельных значимых клитик со служебными значениями падежей, множественного числа и глагольных категорий.

А.Бомхард представляет ностратический как язык с развитой флективной системой глагольного словоизменения. По его мнению, праязык уже на ностратическом уровне содержал финитные формы глагола, обозначенные в том числе и личными аффиксами. Эта точка зрения обосновывается значительным количеством схождений, не все из которых, однако, безупречны [3, 503-512].

Компромиссная точка зрения содержится, в частности, в трудах И.Хегедюш [8], которая, не касаясь вопроса напрямую, реконструирует для ностратического отдельные флективные глагольные показатели на основании их дериватов в более поздних диалектах - например, суффикс пассивных причастий, суффикс множественного числа и пр. В её работе содержится теория, связующая две точки зрения - а именно гипотеза о грамматикализации свободных морфем в течение ностратического периода существования языка. И.Хегедюш приводит примеры морфем, для которых по различным диалектам можно воссоздать и аналитическое, свободное положение, и более позднее связанное состояние.

В этом случае изучаемый нами ностратический язык периода непосредственно перед распадом общности должен был находиться на начальной стадии формирования синтетической морфологии. Связанного синтетического глагольного спряжения, таким образом, могло не существовать, однако глагольные категории выражались полуклитиками и клитиками, т.е. частично связанными и прежде независимыми основами.

Следовательно, для ностратического мы можем постулировать систему глагольного словоизменения, в целом соответствующую полусвязанным конструкциям тибетского языка.

Покажем теперь, что указанная выше модель формирования форм субъекта глагола действия может считаться типологически корректной для ностратических языков. Это можно подтвердить на обширном языковом материале: для этого необходимо показать генетическое тождество косвенной (притяжательной) основы личных местоимений с аффиксами спряжения субъекта глагола действия.

В индоевропейском основное личное окончание 1 лица единственного числа *-m коррелируется с косвенной основой соответствующего личного местоимения *me.

Вяч.Вс. Иванов [29, 69-70] считает косвенную основу местоимения наследником посессивной формы. Однако на индоевропейском материале можно показать, что наиболее вероятной праиндоевропейской посессивной формой местоимения 1 л. ед.ч. было *men-. Эта форма содержит заимствованный из именной системы показатель генитива *-n-, имеющий ностратические истоки. Во всяком случае, генитив на *-n демонстрируют все семьи языков, входящие в ностратическое единство, что позволило В.М.Иллич-Свитычу реконструировать ностратический показатель косвенного падежа *-n, который А.Б.Долгопольский [6] уточняет как генитивную частицу *nu. Этой частицей стали уточнять притяжательное значение уже после оформления системы склонения местоимений - однако в ностратическую эпоху, очевидно, еще не существовало изменения местоимений по падежам.

В эпоху до формирования падежного словоизменения местоимений единой основой косвенного местоимения могло быть *mi, которое реконструирует А.Б.Долгопольский [6]. Значение посессивности было его наиболее частым, немаркированным значением. В индоевропейском эта основа фигурирует либо в виде *mi, либо в более позднем, усеченном виде *-m.

В качестве притяжательного аффикса местоимение -mi- присутствует в анатолийских и кельтских языках, оформляя принадлежность имени субъекту. В древнехеттском наблюдается прямая аналогия между притяжательным оформлением имени и личным спряжением глагола (др-хетт. attaš-miš 'мой отец' при eš-mi ‘я есмь’). В ирландском языке присоединение косвенной основы личного местимения к глагольному имени без окончания формирует тип глагольного спряжения, сохраняющийся по сей день (ср-ирл. tath-um 'имею') [38, 234; 13, 271].

Интересный пример параллельного развития личного окончания глагола и притяжательного суффикса имени из одного и того же личного местоимения представляет персидский язык: др-перс. manā (род.) mātā соответствует н-перс. mådär-äm ‘моя мать’ при глагольном н-перс. kärd-äm ‘я сделал’. В последней словоформе элемент -äm представляет собой форму глагола-связки, а не сочетание основного глагола с местоимением.

В уральских языках, как и в индоевропейском, личное окончание *-m является немаркированным показателем субъекта действия: в венгерском оно оформляет переходные глаголы, в самодийских - глаголы агентивного спряжения.

То же самое *m в ряде дравидийских языков служит косвенной основой личного местоимения 1 л. мн.ч. *ma-/mā-, что позволило В.М.Иллич-Свитычу сравнить этот показатель с аналогичным местоимением индоевропейских и уральских языков [30]. Г.С. Старостин, впрочем, в своей работе [48] на основе более новых и широких данных возводит использованные В.М. Иллич-Свитычем местоимения к праформам, не допускающим такого сравнения.

В алтайских языках системы личного спряжения существуют в тюркских и тунгусо-маньчжурских языках, а также зарождаются в некоторых монгольских - бурятском, калмыкском и ряде других. Тюркская система, очевидно, является более древней и потому более глубокой, а главное, значительно лучше изучена и потому в большей степени поддаётся сравнительному анализу.

В тюркских языках идентифицируются две серии личных аффиксов, имеющие различное происхождение [24, 46]. В качестве "первой" серии выступают личные местоимения *män, *sän в постпозитивной позиции. Относительно их происхождения можно выдвинуть две версии. Легче всего предположить, что они восходят напрямую к аналогичным самостоятельным личным местоимениям в абсолютном падеже. Так как они не подверглись фонетической редукции, можно предположить, что их использование в качестве флексий началось в языке сравнительно недавно. В общетюркском это ещё самостоятельные слова, как и в ряде современных тюркских языков (тувинском, тобаском и пр.). В этом случае хронологически можно легко проследить путь их превращения из самостоятельных слов в клитики и далее в личные аффиксы, так как для тюркских языков характерным можно назвать явление, известное и в других языках мира - эмфатическое повторение независимого личного местоимения в пост-глагольной позиции (напр., зафиксировано как зарождающаяся флексия в современном разговорном иврите). Эмфатическое местоимение превращается в клитику, а затем становится личным аффиксом, при наличии которого указание собственно личного местоимения становится уже факультативным. Формы глагольных времён типа тобаского men alyr men 'я возьму' (alyr - деепричастие со значением настояще-будущего времени) - классическое объяснение этой версии, которую можно схематично отразить следующим образом:


эмфатическое постпозитивное личное местоимение *män > постпозитивная глагольная клитика *män > личный аффикс *-män.


Однако при этом не следует упускать из виду, что, согласно принятой в современной алтаистике точке зрения [11, 195] (но вопреки Г.Рамстедту [43, 69]), личные местоимения *män, *sän восходят к косвенным основам, содержащим аффикс *-n, реконструируемый как ностратический показатель притяжательности. Вытеснение этими формами исконных основ прямого падежа произошло в пратюркском языке, по-видимому, в период не только после его обособления от общеалтайского праязыка (в монгольских и тунгусо-маньчжурских языках вытеснения прямой основы *bi, *si косвенной основой не произошло [18, 57-61], но и после момента отделения чувашского языка - в нём абсолютная форма *bi, *si сохраняется наравне с косвенной [37, 29-30].

В таком случае, тюркские личные аффиксы "первой" серии *män, *sän можно объяснить как древние косвенные формы местоимения, начавшие играть роль приглагольных клитик ещё до выравнивания самой местоименной парадигмы. То-есть развитие могло идти по следующей, более сложной схеме:


косв. форма местоимения *män > постпозитивная глагольная клитика *män > личный аффикс *-män;

и в то же время:

косвенная форма местоимения *män > абсолютная форма местоимения *män.


В качестве косвенного подтверждения можно привести модель образования новых форм личного спряжения в других алтайских языках - тунгусо-маньчжурских и некоторых монгольских, где к глагольному деепричастию присоединяются личные местоимения в аттрибутивной форме, т.е. в форме родительного падежа.

"Вторая" серия окончаний, маркирующая формы претерита (прошедшего категоричного) и условного наклонения, представляет собой имя действия (в литературе обычно называемое деепричастием) с добавлением личных суффиксов, большинство из которых аналогичны притяжательным показателям имени. Их история в значительной степени затемнена, что может объясняться древностью их происхождения. Несомненно, что элементы данного ряда восходят к нескольким рядам личных местоимений - во всяком случае, показатель 1 л. мн.ч. *-k не является притяжательным суффиксом и с большой долей вероятности происходит из ностратического показателя 1 л. статива (см. подробный разбор формы ниже). Смешение парадигм личных окончаний характерно для тюркских языков, ср. смешанные системы личных показателей в некоторых языках огузской подгруппы - азербайджанском, турецком [46, 125-126], а также в чувашском [37, 58].

Весьма возможно, что аффиксы "второй", притяжательной, серии на самом деле представляют собой более древнее состояние языка, чем аффиксы "первой", соответствующие косвенной основе личного местоимения. Ряд исследователей делают вывод о наличии в тюркском древнейшей парадигмы личных местоимений, сохранившейся в элементах 2 ед. *-ŋ и 1 л. мн. *-k.

По мнению Н.А.Баскакова [18, 62-63], личные формы "второй" серии тюркского глагола возникли из сочетания причастия с формой родительного падежа личных местоимений. С причастиями связывает Котвич и взаимное генетическое родство тунгусо-маньчжурских личных окончаний и притяжательных суффиксов. С другой стороны, синтаксически причастная конструкция требует прямого объекта, но не посессивного оформления, которое логично соединялось бы с именем действия типа масдара.

Механизм, подобный этому последнему, существует в уральских языках: ср. финскую личную форму syodessä-ni ‘я ем’ в виде сочетания глагольного имени (в косвенном падеже) с притяжательным суффиксом. Отметим, что в прибалтийско-финских языках окончания первых двух лиц ед.ч. глагола аналогичны соответствующим притяжательным суффиксам (фин. -n, -mme).

П.Хайду [50, 243-248] разделяет точку зрения, что в уральском праязыке первичным было сказуемое, выраженное чистой основой имени действия. Он же полагает, что глагольные окончания, происходящие из личных местоимений, «имели форму винительного падежа», однако в дальнейшем упоминает лишь термин «косвенной основы местоимений». В венгерском форме личного местоимения 1 л. ед.ч. соответствует окончание т.н. объектной парадигмы глагола -m, означающее форму действия субъекта в отношении подразумеваемого объекта. Абсолютно аналогичное значение имеют в самодийских языках глагольные окончания, ведущие своё происхождение из лично-притяжательных суффиксов: энец. коба-р ‘твоя шкура’ vs. каза-р 'ты-убил (кого-то)'.

Полную аналогию можно привести из материала эскимосско-алеутских языков: алеут. посессивная именная форма ула-н’ ‘мой дом’ и глагольная форма сику-н’ ‘я делаю (его)’ [32, 117]. Трудно сказать, является ли очевидное сходство данных форм с рассмотренными выше формами алтайских (тюркских и тунгусо-маньчжурских языков) типологической аналогией или свидетельством родства эскимосско-алеутских языков с ностратическими - о чём неоднократно высказывали предположения учёные ещё со времен Г.Рамстедта.

Параллелизм между личными окончаниями субъекта и косвенными основами местоимений можно найти и в дравидийских языках: тамил. косвенная основа 1 л. ед.ч. eṉ- соответствует личному окончанию -ēṉ/-eṉ [15, 85-86, 118].

И.М. Дьяконов подробно исследует происхождение древнеегипетских и прочих афразийских не-стативных личных форм глагола из притяжательных местоимений, приводя примеры pr-k ‘твой дом’ и sḏm-k ‘ты слушаешь’ [27, 15, 21-22].



Модель 2: имя состояния + (связка) + личное мест. в прямой форме

"сидящий-(есмь)-я" / "сделав(ший)-(есмь)-я"


Данная модель во множестве языков мира выражает глагольную форму результата действия или субъекта состояния, соответствуя грамматическим глагольным категориям статива или перфектива [21, 296].

В индоевропейских языках аналитическая конструкция, состоящая из личного местоимения, страдательного причастия и глагола «быть» или «иметь» стала универсальной для формирования перфекта типа англ. I am gone ‘я ушёл’. В некоторых языках отчётливо видны признаки перехода к стадии сращивания причастия с энклитиками: так, в современном польском языке общеславянская конструкция *jaz hodilъ esmь трансформируется в новую флективную форму chodziłem ‘я ходил’ с выпадением местоимения.

Е.Курилович приводит пример древнеперсидской оппозиции manā krtam - adam krta, семантически равной оппозиции индоевропейских окончаний серии актива и перфектива [10, 57-58].

Для нас важно показать, что при причастии в стативно-перфективном значении типологически нормативным является употребление именно прямой формы местоимения, соответствующей номинативному или абсолютному падежам. В качестве одного из подтверждений можно привести указанный М.Андроновым пример ланкийского диалекта тамильского языка, образовавшего новые формы перфекта типа vandaṉāṉ ‘я пришел’ из причастия vanda ‘пришедший’ и номинативной формы местоимения nāṉ ‘я’. Тот же автор приводит пример аналогичной конструкции, включающий форму глагольной связки: гонди guhcītōnā ‘я схватил’ < guhcī mattōnā ‘схватив, я был’ [16, 276-280].

В алтайских (тюркских) языках при образовании форм перфекта, возникших в языке сравнительно недавно, в качестве личных окончаний используются форманты "первой" серии, аналогичные самостоятельным личным местоимениям, и в данном случае как раз можно сделать вывод, что окончания перфекта происходят непосредственно из абсолютной формы личных местоимений.

Процесс образования флексии перфекта с помощью прямых форм личных местоимений можно наблюдать в таком новейшем языке-пиджине, как медновский диалект алеутского языка (называемый также "русско-алеутским"). Здесь в результате слияния исконно алеутских глагольных корней и местоимений русского языка образуется новая флексия перфекта по типу айхачал-йа 'я поехал', айхачал-ти 'ты поехал' и пр. [19, 37]. Настоящее время образуется по иной модели. И хотя недостаток материала не позволяет надежно опираться на эти интересные данные, материал языков-пиджинов в любом случае остается одним из самых полезных источников для типологических исследований вопросов морфологического развития языка.

На материале ностратических языков можно вполне надежно показать существование указанного типа спряжения для перфективно-стативных форм глагола.

Возвращаясь к анализу окончаний "второй" серии тюркских личных окончаний, можно проанализировать наиболее любопытное из них, а именно аффикс 1 л. мн.ч. *-k.

Кормушин [33, 9, 16] считает претерит «древнейшей финитной формой» тюркских языков. Он же отмечает, что полностью свести окончания претерита к притяжательным местоимениям невозможно именно потому, что *-k не восходит к притяжательному местоимению. При этом, основываясь на ностратическом сравнении, появляется возможность выдвинуть гипотезу о сведении его к прямой основе ностратических личных местоимений.

А.Б. Долгопольский считает тюркское -k продолжением ностратического самостоятельного личного местоимени *ʔ[o]kE с первоначальным значением «я сам» [6, 19]. Точка зрения Долгопольского позволила провести сравнительный анализ местоименных элементов различных ностратических языков, восходящих к этому гипотетическому местоимению. В частности, ему удалось провести изящную параллель между тюркским окончанием претерита и номинативной формой индоевропейского личного местоимения 1 лица *eg'ō / eg’H-om.

Последнее считается одним из наиболее любопытных и спорных элементов индоевропейской местоименной системы. Варианты реконструкции данного местоимения варьируются, в современной литературе их насчитывается не менее пяти. Подобные разночтения объясняются прежде всего тем, что местоимения 1 л. ед.ч. индоевропейских языков сложно возвести к единой праформе. Часть языков демонстрируют следы ларингала (или придыхательного согласного), однако в германском, латинском и греческом этих следов нет. В некоторых диалектах налицо атематическое местоименное *-m, другие же демонстрируют тематическое окончание *-ō. Наконец, праязыковая природа проклитического e- неясна, так как в литовском, хеттском и славянском явно реконструируется другой начальный гласный.

Разногласия диалектов привели исследователей к идее о составном характере личного местоимения. В этом случае многообразие форм по диалектам становитс я возможным представить как композицию нескольких фонетически варьирующих элементов различной степени значимости:

e- протетический гласный (возможно, чередовался с *o- и даже с *ō-)

-g’- корень личного местоимения

-H-/-oH- ларингальный суффикс в различных ступенях огласовки

-m/-om корень личного местоимения в косвенной основе (очевидно, мог быть факультативным)

Относительно последнего элемента высказывается остроумная гипотеза об *eg’Hom как глагольной форме со значением «быть мной», подобной т.н. «местоглаголиям» в алтайских и других языках мира. И хотя уникальность такого рода образования для индоевропейского заставляет усомниться в реальности такой идеи, глагольный характер формы типологически вполне возможен. Впрочем, это мало что меняет в морфологической структуре слова: *-m закономерно может быть рассмотрено как личное окончание, в то время как корневой основой местоимения остается *-g’-, которое с полным основанием может быть связано на ностратическом уровне с уральским и алтайским рудиментарным личным окончанием *-k (подробный этимологический анализ индоевропейского местоимения см. [5, 411]).

Список сравнения в этой связи можно продолжить уральcкими формами абсолютива-статива 1 лица на -k. В венгерском языке это окончание маркирует т.н. «безобъектное», т.е. абсолютное спряжение глагола. В самодийских языках окончание 1 лица -k служит показателем абсолютивно-стативной формы субъекта глагола [51, 48]. В уральском праязыке *-k, очевидно, уже существовал как показатель 1 л. субъекта, без различения числа. В.Блажек подтверждает эту версию, восстанавливая для прото-уральского субъектно-рефлективный тип спряжения, к которому он относит показатель 1 л. ед.ч. *-k(V)/*-kkV [2, 12].

Отражения ностратического местоимения 1 л. *k существуют также в афразийских, дравидийских языках (брауи), а также в эламском. Более подробно о рефлексах ностр. *k и его семантическом развитии см. работу [17].

В отличие от уральских и алтайских, в глагольной системе индоевропейских языков не сохранилось личного окончания, происходящего из местоимения *k. Установить наличие приглагольного использования этого форманта можно на ностратическом уровне. В период непосредственно перед распадом ностратической языковой общности в парадигме местоимений первого лица происходит процесс выравнивания по аналогии, в результате которого в уральских и алтайских языках косвенная основа вытесняет форму номинатива. Последняя сохраняется лишь рудиментарно в виде энклитик при глагольных формах статива/перфектива, в последующем создавая элемент глагольного спряжения. В то же время в индоевропейском, напротив, личное местоимение остается не подверженным аналогическому воздействию в составе парадигмы, однако в качестве приглагольных личных клитик заменяется единообразной косвенной основой *m.

Более любопытная ситуация складывается с формой второго лица. В индоевропейском форма *t- является корнем местоимения второго лица единственного числа - и в номинативе, и в косвенных падежах, - и при этом маркирует глагольную форму перфекта (а также, видимо, и формы 2 л. ед.ч.). В хеттском глагольные окончания с *t относятся к hi-серии, традиционно относимой к медиально-перфективным формам. Однако на собственно индоевропейском материале невозможно сделать вывод о происхождении этого глагольного *-t- из прямой или косвенной формы местоимения, так как парадигма местоимения в индоевропейском унифицирована.

Вместе с тем, стандартным окончанием второго лица единственного числа глагола в неперфектных формах является *-s. Несоответствие между показателями 2 лица в местоимениях и глагольных окончаниях (при наличии прямого соответстяи в формах 1 лица) - один из наиболее актуальных вопросов индоевропейской глагольной реконструкции. С помощью внутренней реконструкции объяснить его, по-видимому, невозможно. Делались попытки обосновать его фонетическим чередованием t/s (ср. у Долгопольского *s как ассибилированный вариант *t в ностратическом: *t[ü] [6]) или же возникновением *s в качестве эпентезы «на стыке с консонантным ауслаутом основы» [7, 39; 35, 45], однако системно такое чередование (или эпентеза) ни в ностратическом, ни в индоевропейском не обнаруживается, а единичность примера из морфологии всегда оставляет фонетические гипотезы зыбкими.

Гораздо логичнее объясняется ситуация при анализе ностратического материала, если принять внимание гипотезу о двух различных личных формантах. Корень *t в ностратическом отражал абсолютную форму личного местоимения, присоединявшуюся к форме глагольного имени (причастия) со значениями статива/перфектива/абсолютива. В то же время супплетивная косвенная основа того же местоимения существовала в форме *s, присоединяясь к формам имени действия со значением субъекта глагола действия (в т.ч. презента). Разрушение этой системы, прямая аналогия которой представлена и в формах первого лица, привело к следующему состоянию в языках ностратической семьи.

В индоевропейском произошло аналогическое выравнивание местоименных основ, в результате которого косвенная основа *s была повсеместно вытеснена номинативной основой *t. В то же время в системе глагола противопоставление было сохранено между двумя сериями личных окончаний - субъект действия выражался косвенно-притяжательным маркером *s, субъект состояния - абсолютным маркером *t [2, 9].

Обратная ситуация сложилась сложилась в уральском, где в качестве основного личного местоимения 2 л. выступает *sinu-, исходная косвенная основа с тем же ностратическим притяжательным элементом *-n-. Первоначальным местоимением в прямом падеже П.Хайду называет *te [50, 225], если только - опять-таки - урал. *sinu- не является фонетическим преобразованием *tinu-, как полагают Б.Коллиндер и М.Рясянен [45]). Номинативная основа местоимения 2 л. *te сохранена во множественном числе. В то же время в глагольной системе *-s сохранилось в венгерском объектном спряжении (т.е. в своей исконной функции агентива).

В алтайском в системе местоимений произошли схожие изменения: косвенная основа вытеснила прямую. Подобный процесс выравнивания парадигмы вообще типологически характерен для множества языков мира (ср. также в индоевропейских - перс. azam > man 'я').

Формант *t как показатель 2 л. ед.ч. глагола отмечается в афразийских языках - и именно в системе статива. На материале семитских его приводит В.В.Иванов [29, 67], проводя прямую аналогию между индоевропейским перфектным окончанием и староаккадским стативным префиксом t-. Тот же префикс, но более универсально, отмечается в хамитских языках, напр. в обоих числах 2 лица в языке шильх (t-fis-t 'молчишь', t-fis-em 'вы молчите') [22, 234]. Препозитивный характер личного показателя может свидетельствовать о его не связанном, энклитическом положении в ностратическом праязыке и, следовательно, об отсутствии на этом этапе синтетического глагольного спряжения.

Согласно И.М.Дьяконову, предикаты состояния в афразийских языках "имеют единообразное спряжение, представляющее собой суффиксацию усеченной формы личного местоимения прямого падежа к основе имени, по-видимому прежде всего к основе причастия состояния" [27]. Мы можем продолжить эту мысль тезисом о вполне универсальном характере подобной модели для образования стативно-перфективных форм в языках Евразии.

И.М.Дьяконов отмечает также и другое явление, которое мы можем назвать универсальным: личные аффиксы субъекта состояния, происходящие из прямых основ местоимений, во многих языках служат также предикативными аффиксами имени. Совпадение двух указанных функций можно проследить в тех языках Евразии, где существует оформление именного сказуемого не связкой, а предикативным аффиксом.

В частности, данная грамматическая категория распространена в самодийских языках: суффиксы субъектной парадигмы (со стативно-перфективным значением) одновременно служат формантами предикативного имени (энец. седа-з 'я сделал' и эси-з 'я отец'). Аналогичное явление описывается И.М.Дьяконовым [27] в ряде афразийских языков, в частности, в древнеегипетском, где предикативные суффиксы аналогичны личным формантам "псевдопартиципа"-статива, происходящим из прямых форм личных местоимений.

Г.С.Старостин подробно описывает историю формирования субъектных показателей в енисейских языках [47, 158-162], указывая, в частности, на их происхождение из прямых основ личных местоимений. В литературе принято обозначать эти исходные формы как показатели серии Д на праенисейском уровне. В архаичном коттском языке эти же показатели являются предикативными показателями имени, а в более прогрессивном кетском - личными показателями субъекта глагола (правда, без различения спряжения субъекта действия и состояния). Подобное развитие абсолютных форм личного местоимения, возможно, является характерной моделью для языков эргативного строя.

Две рассмотренных модели образования субъектного спряжения могут пролить свет на историю возникновения двух серий личных окончаний в языках ностратической макросемьи. Точка зрения о первоначальных двух серий окончаний была впервые выдвинута Е.Куриловичем для индоевропейских языков и на сегодняшний день является широко распространённой. В то же время появляется возможность показать не только общеиндоевропейские, но и ностратические истоки этой бинарной системы, так как следы двух серий глагольных формантов прослежены выше в других языках ностратической общности. Подобную точку зрения высказывали В.Блажек [2], А.Бомхард [3, 537] и другие западные исследователи.

Итогом рассмотрения может служить следующая таблица, демонстрирующая ностратические корни показателей лица, служившие как самостоятельными независимыми личными местоимениями, так и (позже) приглагольными клитиками:

Табл. 1




субъект действия

(агентив)

субъект состояния

(статив, перфектив)

1 л.

*m

*k

2 л.

*s

*t




Их первоначальная функция, разумеется, была местоименной: как и постулирует А.Б.Долгопольский [3], это были синтаксически независимые значимые слова со значением личным местоимений. В таком случае встает вопрос об их семантическом распределении: ведь сами по себе местоименные элементы, разумеется, не имеют видовых значений, этими категориями обладает лишь глагольная конструкция. В качестве независимых личные местоимения не могут быть агентивными или стативными.

Тем не менее, А.Бомхард в своем исследовании [3] реконструирует целый букет личных местоимений со сходными значениями, усматривая их распределение как раз в наличии/отсутствии признака активности - стативности, однако этот вывод сделан скорее на основе анализа глагольных формантов, но не собственно личных местоимений.

В целом высказываемое А.Бомхардом предположение - наличие в ностратическом нескольких параллельных личных местоимений - как правило, действительно лишь для языков со стилистической маркировкой различных "социальных уровней" речи. В качестве примера можно привести многообразие личных местоимений 1 лица в классическом японском языке: уничижительное onore, высокое wakimi, поэтические, близкие к фразеологизмам maro(ra), ninigashi, midukara и др. [49, 49-50]. Все они восходят к именным корням, в то время как собственно местоимением по происхождению является только стилистически нейтральное wa, с расширением основа are/ware. Современные японские watakushi, watashi, boku и прочие местоимения с единым значением ‘я’ аналогично восходят к именам и также различаются лишь по социальному статусу, возрасту и полу одного или обоих собеседников. Морфологически такое противопоставление нерелевантно.

В языках со стилистической маркировкой речи система местоимений, как правило, в принципе размыта. Таковы, кроме японского и корейского, также большинство изолирующих языков типа китайского, в котором личные местоимения постоянно возникают из имен со смежными значениями ("сам", "лично", "основной"), и их жизненный цикл составляет, как правило, несколько столетий. В китайском письменном языке насчитывается до десятка местоимений со значением "я" [28, 42-48], и все они по своему происхождению - имена. В то же время и здесь существует некое "основное" местоимение, которое и является стилистически немаркированным и не столь подвержено воздействию времени. В любом случае, многообразие однозначных личных местоимений свойственно языкам с отсутствующим личным глагольным словоизменением1.

В качестве другой гипотезы можно выдвинуть диалектное распределение местоименных корней в составе ностратической общности. Однако и эта точка зрения не выдержит критики, так как при анализе конкретных основ распределение не прощупывается - напротив, большинство семей языков, объединяемых в ностратические, демонстрируют обе серии основ.

Значительно более логично предположить, что исходными формами для указанных личных формантов были прямая (абсолютная, номинативная) и косвенная (посессивная) основы, состоящие в одной и той же местоименной парадигме.

Подобный супплетивизм основ в рамках парадигмы не только генетически характерен для ностратических языков, но и типологически воссоздается в языках на основе, быть может, некой "генетической памяти". Он присутствует в чистом виде в системе индоевропейских и дравидийских местоимений (в последних, очевидно, в виде новообразования). В праалтайском вслед за гипотетическим выравниваем парадигмы по аналогии на основе косвенных форм происходит развитие нового супплетивизма (*b- ~ *m-) на базе фонетических законов. В картвельских языках используются супплетивные основы для личного и притяжательного местоимений (груз. me, čemi). В уральских реликт супплетивизма основ - различие форм единственного и множественного числа местоимений 2 лица (*s ~ *t).

Здесь необходимо сказать несколько слов о местоимениях и глагольных окончаниях множественного числа в ностратических языках. В данной работе было принято решение не рассматривать их и не вводить в аппарат сравнения, т.к. автор придерживается мнения, что в ностратический период развития в языке еще не существовало разделения местоимений по числам. Скорее всего, единственное и множественное число каждого лица обозначалось с помощью одного и того же корня. Это предположение легко сделать, если проследить родственные местоименные корни в обоих числах: это прежде всего *m-, являющееся основным личным местоимением 1 л. обоих чисел в большинстве языков-потомков ностратического, а также *t, которое также присутствует в системе личных показателей и местоимений в обоих числах - в индоевропейском, уральском, афразийском.


Таким образом, на основе проведенного анализа можно обоснованно предложить следующие выводы:

1. Для языков ностратической макросемьи, так же, как и для многих других языков мира с формирующейся и существующей системой глагольного спряжения, верны типологические корреляции, изображенные в нижеследующей таблице:

Табл. 2

личное местоимение

личный показатель

при имени

личный показатель при глаголе

косвенная форма

притяжательный аффикс

субъект действия (агентив)

прямая форма

предикативный аффикс

субъект состояния (перфектив, статив)




Приведем таблицу рефлексов ностратических местоименных корней в данных значениях в семьях ностратических языков:

Табл. 3




1 л. прям. *k

1 косв. *m

2 прям. *t

2 косв. *s

и.-е.

+

+

+

+

алт.

+ (тюрк.)

+

+ (монг.)

+

урал.

+ (венг., самод.)

+

+

+ (венг.)

драв.

-

+

-

-

картв.

-

+

-

+

афраз.

+

-

+ (сем., берб.)

+ (чад.?)



2. Стадии развития системы личных формантов в ностратических языках можно представить себе следующим образом:

1) В ностратическом праязыке на этапе аналитического состояния морфологии существовали две супплетивные основы независимых и неизменяемых личных местоимений 1-2 лица - прямая (абсолютная) и косвенная (с немаркированным значением посессивности).

2) В процессе развития глагольного спряжения личные местоимения приобрели клитический характер при глаголах. При этом абсолютная основа местоимений маркировала формы со значением субъекта состояния (как результата действия), а посессивная - формы со значением субъекта действия. Таким образом, в языке формируются два типа глагольного спряжения.

3) После распада ностратической языковой общности в отдельных диалектах происходит аналогическое выравнивание парадигм личных местоимений, причем в различных направлениях по диалектам. Если в индоевропейском существовала тенденция к сохранению и преобладанию абсолютной основы, то в алтайском и уральском её ассимилировала косвенно-притяжательная основа.

4) Для уточнения значений личных местоимений в диалектах происходит формирование системы склонения. Такм как тенденция к формированию склонения в категории имени развивалась еще на этапе позднего ностратического праязыка, то падежные форманты местоимений в основном были заимствованы из именной системы.

5) Позже, чем система склонения, формируется синтетическое личное спряжение, т.е. грамматикализация личных местоимений и формирование связанных личных глагольных словоформ. Современные системы личного словоизменения в языках, относимых к ностратическим, таким образом, не восходят к личному спряжению в праязыке.

Для более основательного подтверждения приведенных доводов, впрочем, требуется провести дальнейшую работу по тщательному анализу каждой из указанных основ местоимений на сравнительном материале ностратических языков.

Литература:




  1. Benveniste E. Problems in General Linguistics. Miami, 1971.

  2. Blažek V. Indo-European Personal Pronouns (1st and 2nd persons) // Dhumbadji! Journal for the History of Language, 2:3, Dec 1995, pp. 1-15.

  3. Bomhard А. Reconstructing Proto-Nostratic. Charleston, 2003.

  4. Dolgopolsky A. Nostratic Grammar - Synthetic or Analytic? // Orientalia et classica. Труды Института восточных культур и античности. Аспекты компаративистики 1. М., 2005. Стр. 13-36.

  5. Dybo V.A. Balto-Slavic Accentology and Winter's Law // Studia Lingvarum 3, 2002. 295-515.

  6. Dolgopolsky A. Nostratic Dictionary // To be published.

  7. Erhart A. Das indoeuropäische Verbalsystem. Brno, 1989.

  8. Hegedüs I. Reconstructing Nostratic Morphology // To be published.

  9. Hopper P., Traugott E. Grammaticalization. Cambridge, 1993.

  10. Kurylowicz J. The inflectional categories of Indo-European. Hdlb., 1964.

  11. Poppe N. Introduction to Altaic Linguistics. Wiesbaden, 1965.

  12. Siewierska A. Person. Cambridge, 2004.

  13. Thurneysen R. A Grammar of Old Irish. Dublin, 1946.

  14. Аксёнова И.С. Глагол в языках банту // Основы африканского языкознания. Глагол. М., 2003, стр. 41-180.

  15. Андронов М. Грамматика тамильского языка. М., 1966.

  16. Андронов М. Сравнительная грамматика дравидийских языков. М., 1994.

  17. Бабаев К.В. Местоименный показатель 1 л. *-k- в ностратических языках // В печати.

  18. Баскаков Н.А. Алтайская семья языков и ее изучение. М., 1981.

  19. Вахтин Н.Б. Некоторые особенности русско-алеутского двуязычия на Командорских островах // Вопросы языкознания, 1985, 5.

  20. Вернер Г.К. Енисейские языки // Языки РФ, т. I. М., 1997, стр. 362-366.

  21. Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. М., 1984.

  22. Гранде Б.М. Введение в сравнительное изучение семитских языков. М., 1998.

  23. Дельбрюк Б. Введение в изучение языка. М., 2003.

  24. Дыбо А.В. // Orientalia et classica. Труды Института восточных культур и античности. Аспекты компаративистики 2. М., 2006.

  25. Дьяконов И.М. Языки древней Передней Азии. М., 1967.

  26. Дьяконов И.М. Эламский язык. // Языки Азии и Африки. Т. III. М., 1979, стр. 37-49.

  27. Дьяконов И.М. Афразийские языки // Языки народов Азии и Африки. М., 1991.

  28. Иванов А.И., Поливанов Е.Д. Грамматика современного китайского языка. М., 2001.

  29. Иванов В.В. Славянский, балтийский и раннебалканский глагол. Индоевропейские истоки. М., 1981.

  30. Иллич-Свитыч В.М. Опыт сравнения ностратических языков. Т.1. М., 1971, Т.2. М., 1976, Т.3. М., 1984.

  31. Климов Г.А. Типология языков активного строя. М., 1977.

  32. Кононов А.Н. Происхождение прошедшего категорического времени в тюркских языках. // Тюркологический сборник, I. М.-Л., 1951.

  33. Кормушин И.В. Системы времен глагола в алтайских языках. М., 1984.

  34. Котвич В. Исследование по алтайским языкам. М., 1962.

  35. Красухин К.Г. Аспекты индоевропейской реконструкции. М., 2004.

  36. Крейнович Е.А. Глагол кетского языка. Л., 1968.

  37. Левитская Л.С. Историческая морфология чувашского языка. М., 1976.

  38. Льюис Г., Педерсен Х. Введение в сравнительное изучение кельтских языков. М., 1951.

  39. Общее языкознание: формы существования, функции, история языка. // Под ред. Б.А. Серебренникова. М., 1970.

  40. Парфионович Ю. Тибетский письменный язык. М., 2003.

  41. Певнов А.М., Хасанова М.М. Этнолингвистические исследования на Нижнем Амуре (Хабаровский край, 1999-2000) // Вестник РГНФ, 2001, 1.

  42. Пестов В.С. Категории лица, сказуемости и предикативности в языке кечуа // Вопросы языкознания, 1983, 1, стр. 108-112.

  43. Рамстедт Г.И. Введение в алтайское языкознание. М., 1957.

  44. Рогава Г.В. К вопросу о посессивном происхождении глагольных личных префиксов в адыгских языках. // Ежегодник иберийско-кавказского языкознания. 3, 1976, стр. 115-120.

  45. Рясянен М. Об урало-алтайском языковом родстве // Вопросы языкознания, 1968, 1.

  46. Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Региональные реконструкции. М., 2002.

  47. Старостин Г.С. Морфология коттского глагола и реконструкция праенисейской глагольной системы // Кетский сборник. М., 1995.

  48. Старостин Г.С. Еще раз к вопросу о личных местоимениях в дравидийских языках. // Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности. Аспекты компаративистики, 1. М., 2005.

  49. Сыромятников Н.А. Классический японский язык. М., 1983.

  50. Хайду П. Уральские народы и языки. М., 1985.

  51. Хелимский Е.А. Компаративистика, уралистика. Лекции и статьи. М., 2000.

1 В ностратических языках можно, пожалуй, привести лишь один обоснованный пример наличия нескольких местоимений для одной формы лица и числа. Речь идёт о гипотезе наличия в ностратическом форм эксклюзива/инклюзива 1 л. мн.ч. Эта гипотеза восстанавливает, помимо основы *m-, также основу на *n-, зафиксированную в индоевропейских, алтайских (монгольских), картвельских (сванском) и др. яызках.

issn1994-85-81-obshie-voprosi-obrazovaniya-5.html
ist37adoc-valerij-shambarov-kuda-utekali-mozgi-v-xvii-veke-instrukciya-k-biblioteke-nash-proekt.html
istec-polnoe-naimenovanie-adres-indeks-gorod-ulica-doma-stroeniya.html
istema-gosudarstvennogo.html
istericheskie-emocii-kniga-izdana-pri-uchastii-izdatelstva-universitetskaya-kniga-s-peterburg-i-moskovskogo.html
istina-dlya-nastoyashego-vremeni-ne-stoit-na-meste.html
  • report.bystrickaya.ru/izdatelstvo-molodaya-gvardiya-1974-g-stranica-10.html
  • composition.bystrickaya.ru/otchet-o-vipolnenii-nir-po-teme-razrabotka-specializirovannogo-produkta-dlya-pitaniya-sportsmenov.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/vaganova-n-v-knigi-sputniki-nashej-zhizni-informacionno-metodicheskij-centr-zheleznodorozhnogo-rajona-g-ekaterinburga.html
  • lesson.bystrickaya.ru/tehnologicheskaya-karta-uroka2-didakticheskij-modul-sili-v-prirode.html
  • gramota.bystrickaya.ru/xi-prilozhenie-slovar-literatura-i-portret-stranica-4.html
  • writing.bystrickaya.ru/buhgalterskij-uchyot-i-audit-v-bankah-kurs-lekcij.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/opredelimsya-ponyatijno.html
  • pisat.bystrickaya.ru/test-kyussi-cvetovie-testi-lyushera-mozhno-projti-testirovanie-i-skachat-testi-besplatno.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tematicheskoe-planirovanie-za-kurs-3-klass-stranica-4.html
  • knigi.bystrickaya.ru/respublikanskoj-programmi-razvitiya-konkurencii-v-chuvashskoj-respublike-na-2010-2012-godi-v-2011-godu-stranica-3.html
  • studies.bystrickaya.ru/chernishev-delo-inogo.html
  • essay.bystrickaya.ru/doklad-uchastnikov-kruzhka-kraeved.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/programma-vstrech-uchastnikov-moskovskoj-mezhdunarodnoj-knizhnoj-vistavki-yarmarki-s-rukovoditelyami-avtorami-i-sostavitelyami-knig-instituta-russkoj-civilizacii.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/viniknenya-estetiki-yak-nauki-v-seredin-hviii-st-chast-3.html
  • institute.bystrickaya.ru/filosofskie-skazki-dlya-obdumivayushih-zhite-ili-veselaya-kniga-o-svobode-i-nravstvennosti-stranica-20.html
  • esse.bystrickaya.ru/psihicheskie-poznavatelnie-processi-chast-2.html
  • books.bystrickaya.ru/ceni-na-interesuyushuyu-vas-produkciyu-mozhno-utochnit-u-menedzhera-po-mnogim-poziciyam-vam-predlozhat-minimalnie-ceni-dlya-postoyannih-klientov-eksklyuzivnie-ceni.html
  • notebook.bystrickaya.ru/i-tehnika-bezopasnosti-vo-vremya-ekspluatacii-traktora-ii-osnovnie-tehnicheskie-harakteristiki-traktorov-serii-jinma.html
  • universitet.bystrickaya.ru/testi-po-literaturnomu-chteniyu-dlya-tretego-klassa-test-1-samoe-velikoe-chudo-na-svete.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/pochemu-eto-pravo-nazivayut-administrativnim.html
  • holiday.bystrickaya.ru/o-provedenii-vserossijskih-sportivnih-igr-shkolnikov-stranica-4.html
  • literature.bystrickaya.ru/buhgalterlk-esep-shottarindai-ekzhati-zhazu-oni-mn-men-mainasi.html
  • occupation.bystrickaya.ru/nacionalnoe-obedinenie-stroitelej15-nyusmejkeri-9.html
  • turn.bystrickaya.ru/polozhenie-o-mezhregionalnom-konkurse-teatrov-detskoj-i-molodezhnoj-modi-labirinti-modi.html
  • holiday.bystrickaya.ru/na-konferencii-nauchno-pedagogicheskih-rabotnikov-predstavitelej-drugih-kategorij-rabotnikov-i-obuchayushihsya-gosudarstvennogo-obrazovatelnogo-uchrezhdeniya-visshego.html
  • thescience.bystrickaya.ru/iv-lapteva-t-g-bogolepova-kandidat-filologicheskih-nauk-professor-kafedri-istorii-zarubezhnih-literatur-dvgu.html
  • tasks.bystrickaya.ru/2-3-antropologiya-ilya-kokin-bogorodichnij-centr.html
  • knigi.bystrickaya.ru/rol-igri-v-organizacii-detskoj-zhizni-doshkolnaya-pedagogika-pod-redakciej-v-i-yadeshko-i-f-a-sohina-prosveshenie.html
  • holiday.bystrickaya.ru/nesamostoyatelnimi-gazovimi-razryadami.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/voprosi-gosudarstvennogo-itogovogo-ekzamena-po-russkomu-yaziku-i-metodike-prepodavaniya-russkogo-yazika-2009-2010-uch-god.html
  • testyi.bystrickaya.ru/avtori-avkostrov-avstrikovskij-dvyanin-vezagajnov-savasenin-v-doklad-prezidenta-ran.html
  • holiday.bystrickaya.ru/nazvanie-disciplini-dlya-studentov-ii-kursa-201112-uchebnogo-goda-specialnost-stomatologiya.html
  • crib.bystrickaya.ru/kandidata-na-dolzhnost-rektora.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/poyasnitelnaya-zapiska-rabochaya-programma-disciplini-osnovi-pediatrii-i-gigieni-detej-rannego-i-doshkolnogo-vozrasta.html
  • write.bystrickaya.ru/glava-8-osnovi-ekskursionnoj-deyatelnosti-rekomendacii-vto-po-sozdaniyu-edinoj-sistemi-v-statistike-turizma-30-glava-4-37.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.